06 августа 2017      26      0

Крестьянский вопрос

Община или фермерство

Бурный всплеск крестьянского недовольства по весне 1902 года, да ещё в южных, самых плодородных районах России, продемонстрировал властям, что дело обстоит неблагополучно не только в теории, на бумаге, но и на практике, в полях и огородах. От скрытого, потенциального протеста сельский люд переходил к открытым, «кинетическим» действиям. Переходил в тех формах, которые казались малограмотным и озлобленным мужикам наиболее доступными и удобными для защиты своих прав и интересов.

Всё ли спокойно в народе

Осенью 1902-го важное начальство сумело слегка перевести дух: подоспели вести о щедром урожае и смягчении промышленного кризиса. Но в Зимнем дворце уже смотрели на ситуацию без очков с радужными стёклами: было понятно, что никакое едино разовое продовольственное изобилие не спасёт русскую деревню от глубокой ямы, а страну — от острых социально — политических потрясении, если не будут приняты системные оздоровительные меры. Между тем проанализированные материалы не давали оснований для приятных надежд. Спецслужбы докладывали, что на гребне весенних беспорядков в Малороссии бушевало море из полутораста тысяч человек.

Перед разгромом барских усадеб, одну даже не сожгли, а раскатали по брёвнышку, крестьяне спешили на сходы, где выносили «приговоры» об имущественных изъятиях. «В листках написано, — шумели ораторы, — что довольно панам пановать над нами!» Миряне отвечали радостным рёвом, а затем гурьбой шли разорять помещичьи имения.

Чиновников, кроме того, беспокоила лидерская составляющая этих мятежей. Среди селян, по словам историка Е. Черменского, выделялись «коноводы» из уволенных в запас солдат, организовывавшие умелый отпор карателям.

Когда полтавский губернатор с тремя пехотными батальонами устремился на толпу, вооруженную кольями и вилами, местный житель Павел Драч, бывший унтер — офицер лейб — гвардии Преображенского полка (столичная птичка!), закричал служилым: "Ребята, побоитесь вы Бога, не стреляйте в мужиков — у них же земли нет, им есть нечего, дома дети голодные. И некоторые рядовые, вчерашние крестьянские парни, стыдливо прятали глаза и опускали винтовки. Бунтарский дух стал распространяться широкими радиальными кругами. В Черниговской губернии энергичный люд приступил было к дележу помещичьих угодий, а под Киевом — на тайный сходках! — договорились не работать у господ и сопротивляться невыгодному на взгляд народа межеванию наделов.

Миряне прогоняли и «поколачивали» батраков — штрейкбрехеров, оставляя барский клин невозделанным и неубранным. В деревнях возникали некие группы, вдохновлявшие этот аграрный бойкот. Доставалось и средственным односельчанам — кулакам, которых общинники ненавидели больше, чем благородных панов. Ещё бы, свои «кровососы» вышли из родной, мужицкой среды, но обогнали соседей по урожайности, доходам и бытовому комфорту. На них косились, им, естественно, завидовали, тем паче что кулацкий достаток зиждился иногда не на трудовых усилиях, а на хитрых спекулятивных сделках. «Мироеды» неосторожно приторговывали арендованными господскими участками, сдавая их малоземельным крестьянам вдвое — втрое дороже, чем платили сами.

Очевидный диссонанс в правящие сферы внесло и прискорбное убийство министра внутренних дел Дмитрия Сипягина, проявлявшего серьёзную озабоченность развитием сельского хозяйства. Вместо него Николай II назначил бывшего статс — секретаря по вопросам Финляндии В. Плеве. То была личность весьма своеобразная. Человек умный и жесткий, он, в отличие от предшественника, уповал главным образом на масштабные административные репрессии. Но — парадокс, — относился иронически к тем стержневым опорам, которые призван был защищать и укреплять. В приватный разговорах сановник прямо указывал, что самодержавие как целостная конструкция изжило себя — «прошлый век!», и его едва ли удастся спасти.

А беседуя в августе 1903 г. под сводами Мариинского дворца с вождём мирового сионистского движения Теодором Герцлем, блестящий вельможа — немец по отцу и поляк по матери — без обиняков поведал, что, родись он евреем, обязательно боролся бы против угнетательского царского правительства. Доктор Герцль добросовестно пометил эту фразу в подробных путевых дневниках. Да, ненадёжного вершителя своего курса выбрал государь император Николай Александрович! Но иного у него не было.

И о судьбе грядущей размышляю

При Дворе сознавали, что никакие кадровые подвижки не могут заменить целесообразных мероприятий в аграрной сфере. Нужны действия! Поездка венценосца в Курск подхлестнула активность местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Они оживились летом 1902 года. Сначала открыли свои заседания губернские «ячейки», а чуть позже — уездные. Всем выступавшим предоставили полкою свободу слова, уповая, что они не затронут далеко идущих политических тем, а сосредоточатся на конкретных бытовых сюжетах.

В одном лишь демократия была ущемлена явно и недвусмысленно: при составлении комитетов правительство «потоптало» принцип выборности. Председатели местных структур могли приглашать к дискуссиям кого угодно, хоть весь корпус земских депутатов (гласных), но проводить в земствах заблаговременные выборы их уполномоченных для разбора наболевших вопросов не дозволялось ни под каким предлогом.

Тысячеверстный «окоём» бескрайней России и различные условия сельского труда привели к точечным особенностям в работе комитетских звеньев. В одних (как, например, в Орловской губернии) пригласили туда разрешённых властями участников, вызвав дополнительно только двух маклеров с хлебной биржи.

А в Лохвицком уезде Полтавской губернии, сообщал профессор С. Ольденбург, наоборот, созвали всех земских гласных, посадив с ними за столом более 60 «сведущих лиц». В Арзамасе же на собраниях всегда присутствовали 25 крестьян из всех тамошних волостей.

Встречу были публичными, и двери перед любопытствовавшими захлопывались очень редко. Деловые дебаты охватили всю крестьянскую Россию: в шестистах региональных центрах — от Балтийского моря до Тихого океана — вникали в потребности русской деревни. Над головами вещавших и слушавших витал невидимый дух Дмитрия Сергеевича Сипягина.

В постановке вопросов никто не стеснялся. Рассуждали о многом — о выкупных платежах, вносимых со времен отмены крепостной неволи, о куцем народном просвещении, об улучшении суда, о волостном земстве («мелкой земской единице») и других житейских материях. Шелестели — правда, нечасто! — и политические реплики. Кому-то хотелось всероссийского законосовещательного или даже законодательного общественного представительства, которому кланялись бы сановники и министры. Кого-то раздражала медлительность, с коей слово переплавлялось в дело.

Умеренный консерватор Николай Хомяков (сын известного славянофила Алексея Хомякова и крестник Николая Васильевича Гоголя) напечатал обширную записку с жёсткой критикой правительственного курса. «Нужды земледелия в России, — восклицал в сердцах будущий спикер Третьей Государственной думы, — в полном пренебрежении!» Вразрез с ними, разъясняла брошюра, и железнодорожные тарифы, и казённая монополия, и покровительственные меры для фабрично — заводских предприятии.

Но, несмотря на недовольные голоса, шумный караваи всё — таки дошёл до вожделенного пункта. В начале 1903 г. завершили свои занятия все уездные комитеты. Вскоре их догнали и губернские коллеги. При этом наблюдались очевидные итоговые «ножницы». Так, в Харьковском, Тверском и Тамбовском комитетах председатели сняли с повестки несколько суждений, поступивших из уездов, где журчало настоящее половодье либеральных мыслей. А в неземских губерниях, до сих пор не обзаведшихся местными выборными «гнездовьями» и не знавших чрезмерных споров между чиновниками и «гласными», губернские комитеты даже дополнили и обогатили тезисы, поступившие из уездов.

Всяк на своём стоит

Обстановка не была благоприятной и тем паче благостной. Фигурально выражаясь, точка ставилась совсем на другом листе бумаги, нежели тот, на котором выводились исходные строки. Восемь — девять месяцев, отделявших запев от финала, казалось бы, породили два разных общества. Вражда низов и верхов разогрелась до температуры кипения. Убийство Дмитрия Сипягина, крестьянские бунты на юге, рабочие стачки в Москве словно посыпали на Олимп сигналы SOS, отстукивая социальной морзянкой тревожную весть о глубоких народных недугах. Тех, что не лечатся вазелином или зелёнкой.

И раздосадованные власти брались иногда за нагайку. Министерство внутренних дел произвело даже аресты: в комитетах задержали несколько человек, кто, по мнению жандармов, преуспел в преступной агитации. Более того, В. Плеве, следуя своим представлениям о вреде и пользе, распорядился запретить всю аграрно — статистическую деятельность в 12 земских губерниях. Как выяснилось, таковая привлекала в основном людей «не верноподданных».

Эти отступники не проводили надлежащих исследований, а разжигали ненависть к назначенным от царя начальникам.

«Постоянное общение с крестьянами, — поучал официальный циркуляр, — даёт широкое поле для противоправительственной пропаганды, бороться с которой при слабости полицейского надзора в селениях представляется крайне затруднительным».

Власть сама, никем не понукаемая, громко, вслух признавала свои шаткие позиции на колоссальных просторах деревенской Руси! Чего ожидала она от прилюдной огласки таких адмииистративио — политических секретов? Как намеревалась латать этот ветхий Тришкин кафтан? Объясняя, почему надо прекратить изучение сельской жизни, Плеве уточнил: при положенных на одну губернию 20 — 25 постоянных статистиках, штат временных служащих (выражаясь на нынешний лад, совместителей) достигал в среднем 30 — 70 человек. А на Полтавщиие, где прокатились мощные мужицкие «бучи», число этих сменных «счётчиков» поднялось до шести сотен! Далеко ли до греха?

Кабинетно — коридорные всхлипы вызывали насмешливые улыбки в либеральном лагере. Издававшийся за рубежом, в Штутгарте, журнал «Освобождение» почти сочувственно качал головой. «Политическая неблагонадёжность земской статистики есть несомненный факт, и было бы жалкой уловкой отрицать или замалчивать его... Вся идеалистически настроенная интеллигенция неблагонадёжна». Однако, невзирая на правые и левые шквалы и штормы, Особое совещание сумело оправдать доверие царской свиты: сложная задача, поставленная императором, была с грехом пологам решена.

Отечественные и заграничные газеты старательно отыскивали идейную сердцевину. Отмечалась ощутимая поддержка земских учреждений: в губерниях, лишённых пока этих «клеточек», аграрные комитеты высказались по преимуществу за скорейшие выборы самоуправленческих органов. Везде требовали гражданского равноправия крестьян наряду с прочими сословиями, а также настаивали на хорошо налаженном школьном образовании деревенской детворы. Эти последние пункты положительно воспринимались и среди высшей элиты: за пересмотр крестьянского законодательства бюрократия взялась уже давно, в январе 1902 года, за неделю до «слёта» виттевского Совещания.

Но в резюмирующих бумагах был момент, на который отчего-то не обратили должного внимания, — момент, о коем вскользь, небрежно упоминали разве что публицисты — аналитики в так называемых толстых журналах. Необычность выводов заключалась в том, что изрядная часть комитетов посчитала сутью земельной проблемы (а может, и первопричиной тяжёлого сельскохозяйственного упадка) существование крестьянского мира.

Ещё более ярким штрихом стало то, что подавляющее большинство собраний возвысило голос за отмену архаичных порядков и свободный выход из общины отдельных, нацеленных на индивидуальный, фермерский труд крестьянских семей.

 

Ваш комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

 
Запомнить интересный сайт



15.12.2017
1 EUR 69.4048 Руб -0.0605
1 USD 58.7082 Руб -0.4364
1 UAH 2.1434 Руб -0.0254
1 GBP 78.8745 Руб +0.1057
Свежие записи
Рубрики

© 2017 Жизнь игра · Копирование материалов сайта без разрешения запрещено
Дизайн и поддержка: GoodwinPress.ru